Последние каникулы Валерия Морякова

Было позднее утро. Они сидели в пивном погребке Авербаха вдвоем — Валерий и Тодор. Выпив по кружке, взяли еще. Головы после вчерашнего всенародного праздника — годовщины Октябрьской революции — постепенно просветлялись, и Тодор спросил:

— Ты хоть помнишь, чего наговорил вчера перед уходом?

Валерий, само собой, помнил, но до смешного заговорщицкая настороженность Тодора неожиданно вызвала желание поиграть с огнем, притвориться и в самом деле несколько потерявшим рассудок.

— Ну-у… — неопределенно протянул. — Не так чтобы очень…

— Не так чтобы очень? — на манер Валерия повторил Тодор, возмущенно подняв брови. — Доиграешься! Такими вещами, брат, не шутят! За такие разговоры могут и…

— Спокойно, не шуми, — не дал договорить другу Валерий, увидев, что тому не до шуток. — И не смотри на меня как на сумасшедшего. Помню я все! И  понимаю, что об этом — лучше помалкивать. Но кто-то же должен знать! Кто-то должен знать все! Потому и говорю. Тебе, не кому-нибудь. Помнишь Николая? Военного, командира, того, что все об исчезнувшем поэте Владимире Жилке спрашивал? Так вот слово свое Николай сдержал. Перед отъездом куда-то на юг, на новое место службы, достал то, что обещал…

Валерий огляделся по сторонам, отвернул полу пиджака, и Тодор увидел маленький, с ладонь, словно игрушечный пистолет. Успел заметить на рукояти монограмму, напоминавшую большую латинскую букву N.

— Браунинг! — чуть шевельнул губами Валерий.

У Тодора перехватило дыхание: шепот ему показался криком. Хотел что-то сказать, но не смог — как будто чья-то цепкая рука схватила его за горло.

«За одно неосторожное слово энкаведисты людей в тюрьму бросают, а за это… Пожалеешь, что родился!» — подумал Тодор, но вслух ничего не сказал.

Валерий, видя окаменевшее лицо друга, пытался его успокоить:

— Не волнуйся, кроме нас, никто ведь не знает.

Но Тодор все не мог прийти в себя от увиденного и услышанного. Чуть погодя про­шептал:

— Ты и впрямь с ума сошел! Представляешь, что будет, если его найдут? Они тебя заживо сгноят!

Валерий помрачнел. Тодор, конечно, говорит правду. Да только соглашаться с ним сейчас не хотелось. Эта не тяжелая, почти детская игрушка что-то в одночасье изменила в его сознании. Теперь он защищен! Теперь он способен постоять (и постоит!) за себя.

— Не сгноят! — сказал тихо, но твердо. И повторил: — Теперь не сгноят!

Тодор понял, о чем говорит Валерий. И к нему приходили мысли о том, чтобы как-то попытаться раздобыть оружие. Но — как приходили, так и уходили. А Валерий, как видно, решился. Задумал и добился своего. И доволен, понятно: как же — браунинг в кармане. Чудак! Разве это спасет? Скорее наоборот — ускорит гибель. Молодняк! Все-таки шесть лет в таком возрасте — большая разница. В сравнении с ним Валерий — вовсе мальчишка. И задумки у него мальчишечьи. Надеется на браунинг…

Валерий же эту минуту-другую молчания-размышления Тодора понял по-своему. Не отвечает друг — значит, соглашается с ним, понимает и поддерживает, а может, и просто завидует. И с той же твердостью, убежденностью в голосе сказал своему хорошему и надежному товарищу, почти брату:

— Я все продумал и предусмотрел. В Минске меня не будет, уезжаю в Бобруйск. Буду преподавать в школе. Может, хоть на какое-то время энкаведисты забудут, что был такой Валерий, который когда-то в письме своему товарищу Василю написал: «Хай скрыгочуць здраднiкi Айчыны // З iх бяссiльнай злосцю у вачах, // Наша мэта — дарам не загiне, // I не згаснуць сiлы у грудзях!»1 Вроде правильные, как они говорили, слова, а на допросы за них три месяца таскали. И запомни главное: если меня не станет — я не исчез и не получил десять лет без права переписки. Просто не дался живым. Так после и расскажешь…

Если бы Валерий знал или догадывался, о чем сейчас думал Тодор, сильно обиделся бы на друга. Он, понятно, более молодой, но ведь это недостаток, который быстро проходит. Да и не слепой он и не глухой. Видит, что происходит. Все они, кто пишет на родном языке, — враги и националисты. Все! Даже Янка Купала. Замахнулись и на него. Поэт так ни разу и не заговорил про это. Но зато не молчала тетя Владя. И он, Валерий, хорошо знает, почему у дяди Янки немного скривлена нижняя губа. А что до молодости… Может быть, именно потому, что молодой, он и не станет покорно ждать, пока в одну темную ночь затарахтит «черный воронок» под окнами. Может быть, это как раз его преимущество — молодость. Она даст ему решительность и смелость действовать. Защищать себя. Это, конечно, невеликий подвиг. Ну, а если бы так же поступил и еще кто-нибудь? А если бы каждый, все?

Валерию пора было уходить, но, видя, что Тодор по-прежнему взволнован, не успокоился, посидел еще немного. Наконец поднялся и, как и перед этим, тихо повторил:

— Запомни: живым не сдался. Говорю это тебе, потому что, хочется верить, тебя — не возьмут. Слышал, какие дифирамбы тебе партийный Андрей-Соловей поет? «Берите пример с Тодора. Тодор уже перестроился». Словно забыл, что ты когда-то сам вышел из комсомола и «хадзiў пад месяцам высокiм, а яшчэ — пад грозным ГПУ» 2…

Положил на стол несколько рублей, еще раз взглянул на друга, махнул рукой и направился к выходу.

Больше Тодор его не видел. Но не забывал. Не мог забыть. После того утра даже уснуть боялся: вдруг во сне возьмет и ляпнет что-нибудь «не то»? И все чаще наведывался в погребок Авербаха. Осушив три кружки «темного», спал спокойнее.

А Валерий, как и говорил, уехал в Бобруйск учительствовать. Вел уроки, проверял тетради, вечерами что-то писал (пробовал себя в новом жанре — драматургии), а душою, наперекор предосторожности, рвался в Минск, где была мать, где остались друзья и коллеги. И, дождавшись каникул, сразу же поспешил на минский поезд.

Молодость оборачивалась недостатком: мальчишеское нетерпение брало свое, подталкивало к легкомыслию. Да и как было не поехать? Сколько можно бояться? Поеду! Навещу! Туда и обратно!

Заволновался уже в Минске, на вокзале, когда подошел к дверям вагона, чтобы спуститься по ступенькам на перрон. Спустился и заметил стоящую кучно, но поглядывавшую в разные стороны — словно многоголовый змей — четверку. С ходу понял: энкаведисты. Пассажиры — по большей части подростки — сновали по перрону, переговаривались, шумели, толкались. Каникулы! Но эту четверку никто ни разу не задел. Даже вскользь. Как будто вокруг них было какое-то непробиваемое заколдованное пространство. «Мертвое поле», — словно вспомнив что-то из Уэллса, неожиданно отметил Валерий.

Энкаведисты его еще не увидели, и можно было вернуться в вагон, попытаться каким-то образом скрыться. Но сделать это помешала логика. Когда-то на следствии логика его не подвела. Сейчас тоже рассудил логически: «А может, это и не по мою душу? Ведь недавно меня арестовывали и, разобравшись, как они сказали, отпустили. Зачем же арестовывать только что освобожденного?»

Но в этот раз логика Валерия как раз и подвела. И не просто подвела — погубила. Четверо в кожанках ждали именно его,  приехали на вокзал по его душу. Спустя минуту он понял это и успел еще горько усмехнуться над собой и над своей разумной человеческой логикой. Нашел, глупец, у кого искать последовательность. У волков одна логика — хватать и рвать. Так и у этих…

Когда Валерия окружили, предпринимать что-либо было поздно. Пожалел лишь о том, что не взял в Минск пистолет. Это же надо так опростоволоситься! Обещал же себе и Тодору живым не сдаваться, забрать с собой в могилу хоть одного энкаведиста. А получилось все наоборот. Не он — его забрали. Эти школьные каникулы совсем сбили с толку молодого учителя белорусского языка и литературы, классного руководителя 7 «А» класса Бобруйской школы-интерната для детей-сирот. Забегался, забылся, расслабился с ребятами. Думал — постучат в дверь, он откроет и, убедившись, что пришли за ним, достанет из кармана пистолет. Считал почему-то, что именно так и будет: за ним придут. А они — не пришли и не постучались. Они ждали на вокзале, среди детей.

Валерий не знал, что другая четверка как раз в это же время в Бобруйске стучится в его дверь. Не знали и энкаведисты, что, если бы пришли туда днем раньше, напоролись бы на пули.

Не знал, даже и в мыслях не допускал и друг Валерия, тихий и осмотрительный Тодор, что ровно через год его, как контрреволюционера, расстреляют в тех же казематах, где и Валерия, — на следующий день после него.

Не знала о расстреле Тодора и его жена Янина. И в самом страшном сне не могло ей присниться, что ожидаемый ею ребенок родится в концлагере.

Не знал и Андрей-Соловей, что хвалебные оды большевизму не спасут его от всевидящего ока. Арестуют поэта-комсомольца также не ночью и не дома, как это обычно делалось, а воскресным утром. Его найдут вместе с другом на рыбалке. Стоя по колено в воде, Андрей передаст удочку товарищу и скажет: «Микола, держи! Через час вернусь».

После бесед в «американке»3 с наркомом внутренних дел БССР Наседкиным тот час растянется сначала на десять лет, потом — еще на семь.

Из тюрьмы Андрей выйдет только после смерти человека, режиму которого посвятил сотни пламенных строк. Неизлечимо больной, проживет после освобождения (как и его товарищи, тоже бывшие лагерники, поэты Язэп Пуща и Гирш Каменецкий, литературные критики Микола Алехнович и Степан Барковский) всего несколько лет. Последнее, что вырвется из  высушенного туберкулезом тела, будет все то же пламенное: «Если бы Ленин был жив!»

Не знал Андрей Александрoвич, что сам он выжил только потому, что Тодор Кляшторный, Валерий Моряков и их друг Василь Коваль за год пыток в американке так и не «вспомнили» его фамилию.

Через год получил свою десятку и друг Андрея по той памятной рыбалке — Микола Хведорович. Тоже — за память. В тюрьме он прочтет слова, выцарапанные в день расстрела поэтом Михасём Чаротом, и сохранит их для потомков:

Прадажных здрайцаў лiхвяры
Мяне зацiснулi за краты.
Я прысягаю вам, сябры,
Мае палi,
Мае бары, —
Кажу вам — я не вiнаваты!

Нет человека — нет проблемы. Нет поэтов — нет памяти — нет истории — нет народа! Вот эту историю вместе с народом они и уничтожают. Когда — мечом, когда — огнем.

¹ Пусть глядят изменники Отчизны // С их бессильной злобой на глазах, // Но идея — даром не погибнет, // Не уста¬нет сердце бить в груди! (бел.)

² Ходил под луною высокой, а еще — под грозным ГПУ (бел.)

³ Внутренняя тюрьма НКВД в Минске, названа так за свою «американскую» архитектуру — в виде круглой башни диаметром в несколько десятков метров.